4. Четыре экстремума в пространстве политической мысли

Экстре?мум (лат. extremum — крайний) в математике максимальное или минимальное значение функции на заданном множестве. Точка, в которой достигается экстремум, называется точкой экстремума.

политический человек человек, оказавшийся в отношениях с властью, осуществляющий власть или повинующийся власти Четыре экстремума в пространстве политической мысли (R. Masters. “Human nature, and political thought”// Human nature in politics. N.Y. 1977)

Отношения между челов .природой и обществом- 1 чел от природы асоциален / 2 чел от природы социален

Отношения м/у деят-стью человека и природой- 3 знание допускает понимание природы/ 4 знание допускает контроль над природой.

АНТИФОН- 1,3

«Законы создаются сильными, чтобы управлять слабыми" (Антифон, афинский философ V века до н.э.)

Сочинения А. — «Истина», «О согласии» — не сохранились. Для А. веления природы и требования закона антагонистичны. Источник всех бед в том, что законы заставляют людей поступать вопреки своей природе: «многие [предписания, признаваемые] справедливыми по закону, враждебны природе [человека]», поэтому «человек будет извлекать для себя наибольше пользы, если он в присутствии свидетелей станет соблюдать законы, высоко чтя их, оставаясь же наедине, без свидетелей, [будет следовать] законам природы.

АРИСТОТЕЛЬ- 2,3

Аристотель был одним из первых мыслителей, ко­торый попытался подойти к анализу проблемы власти и подчинения — на примере понимания природы мас­совых беспорядков и мятежей, направленных на свер­жение властей. Он связывал «настроения лиц, подни­мающих восстание» (т. е. их психологическое состояние) с «политическими смутами и междоусобными война­ми». Анализируя массовые выступления против вла­стей, он писал: «Во-первых, нужно знать настроение лиц, поднимающих восстание, во-вторых, — цель, к которой они при этом стремятся, и, в-третьих, чем соб­ственно начинаются политические смуты и междоусоб­ные распри».

Таким образом, для понимания реальной полити­ки уже во времена Аристотеля требовалось анализи­ровать изменения в массовой психологии, в частности, динамику перехода от послушного состояния — к бун­тарскому.

Аристотель привнес многое в развитие различных наук, в том числе и политической психологии. Только сейчас, возвращаясь к нему на основе политических реалий современной жизни, мы вновь задумываемся, например, над политико-психологическим содержани­ем описанных им основных форм правления: тирани­ей, аристократией, олигархией, охлократией и демо­кратией. Серьезные аналитики говорят, рассматривая новейшую историю России, что вслед за «тиранией» прежних советских вождей, за вольницей и «охлокра­тией» конца 80-х — начала 90-х годов возник вполне «олигархический» режим Б.

Аристотель (384 — 322 гг. до н. э.). Трактат «О ду­ше» — первое специально психологическое сочинение, которое в течение многих веков оставалось главным ру­ководством по психологии. Аристотель - основателем психологии.

Аристотель отрицал взгляд на душу как на вещество. В то же время он не считал возможным рассматривать душу в отрыве от материи (живых тел), как это делали философы-идеалисты. Для определения природы души он использовал сложную философскую категорию «эн­телехия», которая означает существование чего-то.

«...Душа необходимо есть сущность в смысле формы естественного тела, обладающего в воз­можности жизнью. Сущность же (как форма) есть эн­телехия; стало быть, душа есть энтелехия такого тела». «Если бы глаз был живых существом, то душой его было бы зрение». Итак, душа есть сущность живого тела, «осуществление» его бытия, так же как зрение — сущность и «осуществление» глаза как органа зрения.

ГОББС- 1,4

Гоббс Томас (1588-1679) - английский философ. Будучи поборником естественнонаучной методологии, считал поведение и психику человека безостаточно подчиненными законам механики. Отверг представление о душе как самостоятельном начале психических явлений, сводя их (включая абстрактное мышление и волю) к правилам образования ассоциаций по смежности. Гоббс полагал, что из простых ощущений, вызванных внешним воздействием, как движением атомов в мозгу, возникают остальные психические процессы.

Воля трактовалась как продукт основных чувственных мотивов - стремления и отвращения, а ум - как своего рода счетный аппарат, действия которого соответствуют сложению и вычитанию, причем счету подлежат не вещи, а имена. Человек рассматривался как существо, наделенное от природы стремлением к самосохранению и собственной выгоде ('Природа человека', 1650).

МАРКС- 2,4

Господствующая концепция психики, установленная традиционной интроспективной психологией, отождествляет психику с явлениями сознания; задача психологии, согласно этой концепции, заключается в том, чтобы изучать явления сознания в пределах того индивидуального сознания, которому они непосредственно даны; бытие психики исчерпывается ее данностью, переживаемой в сознании. В отличие от всех других наук, которые в изучаемых ими явлениях раскрывают их сущность, психология, с этой точки зрения, оказывается в силу самого существа своего предмета обреченной на то, чтобы принципиально всегда оставаться на махистской позиции чистого феноменализма. Явления в ней якобы совпадают с сущностью (Э. Гуссерль). Маркс указывал на то, что если бы внутренняя сущность вещей и внешняя форма их проявления непосредственно совпадали, то всякая наука была бы излишней. Психология в этой концепции оказывается такой излишней наукой, ставящей себе задачу вскрывать то, что и так непосредственно дано.

Если проанализировать эту концепцию, то в основе ее, как определяющее ее положение, мы найдем принцип непосредственной данности психического. Задача интроспекции как метода в том и заключается, чтобы вычленить психическое из всех объективных опосредствовании. Это, по существу, радикально идеалистический тезис: все материальное, внешнее, физическое опосредствование через сознание, через психику; психика же есть первичная, непосредственная данность.

Это значит, что нет инстанции, способной их опровергнуть, что справедливо в той же мере, как и то, что нет инстанции, способной их подтвердить. Если психическое есть чистая непосредственность, не определяемая в собственном своем содержании объективными опосредствованиями, то нет вообще объективной инстанции для того, чтобы данные интроспекции проверить. Возможность проверки, отличающей знание от веры, в психологии, таким образом, отпадает; она для самого субъекта так же невозможна, как и для постороннего наблюдателя. Тем самым становится невозможной психология как объективное знание, как наука.

И тем не менее эта концепция психического определила все, в том числе и резко враждебные интроспективной психологии, психологические системы. В своей борьбе против сознания представители поведенчества — американского и российского — всегда исходили из того его понимания, которое установили интроспекционисты.

Вся их аргументация, обосновывающая необходимость выключения сознания из психологии и превращения поведения в предмет психологической науки, сводилась в основном к тому, что психические явления, или явления сознания, принципиально доступны только одному наблюдателю; они «не поддаются объективной проверке и поэтому никогда не смогут стать предметом научного исследования» [7; 1—2]. В конечном счете эта аргументация против сознания опиралась на интроспекционистскую концепцию сознания.

Исходя именно из этой — интроспективной, психологией созданной—концепции психики и, таким образом, показательно осуществляя единство идеализма и механицизма, поведенческая психология пришла к своему пониманию деятельности человека как поведения, как совокупности внешних реакций на стимулы среды.

Первая операция, которую поведенческая психология в целях высвобождения ее от связи с изгнанным из психологии сознанием произвела над конкретной человеческой деятельностью, препарируя из нее предмет психологии, заключалась в том, что деятельность человека, понятая как совокупность внешних реакций на внешние раздражители среды, была отчленена от действующего субъекта как конкретной, сознательной исторической личности. Сознанию, оторванному от деятельности, поведенческая психология противопоставила деятельность — поведение, оторванное от сознания.

И вслед за этим неизбежно над этой же деятельностью была произведена и вторая операция. Взятая в зависимости лишь от физиологических механизмов, посредством которых она осуществляется, деятельность человека была извлечена также и из связи с продуктами этой деятельности и той средой, в которой она осуществляется. В результате она лишилась и социального характера, и психологического содержания; из сферы социальной и психологической она выпала исключительно в физиологический план.

Этой второй операцией — отрывом деятельности от продуктов или результатов этой деятельности, в которых она реализуется и благодаря которым она становится содержательной, — поведенчество произвело над человеческой деятельностью операцию, аналогичную той, которой интроспективная психология подвергла сознание человека. Замыкая сознание человека во внутреннем мире, интроспективная психология оторвала его не только от объективной деятельности, но и вычленила сознание из опосредствующих его связей с идеологией.

Антипсихологизм руководящих направлений идеалистической философии XX столетия, как гуссерлевского, так и риккертовского толка, внешне противопоставляя логическое, идеологическое — в виде идеи или ценности — психологическому, тем самым закрепил проводившееся механистическими течениями в психологии выхолащивание из психики объективных, ее опосредствующих связей с идеологией. Выпавшие из сознания смысловые связи этого сознания с идеологией «психология духа» попыталась превратить в самодовлеющий объект и сделать их предметом подлинной психологии (der «eigentlichen Psychologie») как науки о субъективном духе. Но эти вычлененные из реального психофизического субъекта смысловые связи («Sinnbänder» Э. Шпрангера) так же мало или еще меньше могли стать полноценным предметом единой психологии, как сознание интроспективной психологии или поведение бихевиористов и рефлексологов. Психология в результате оказалась перед тремя абстрактными конструкциями, своеобразными продуктами распада, получившимися в результате расчленения реального сознания и реальной деятельности живого человека как конкретной исторической личности. Перед психологией встала тогда задача подняться над этими ограниченными концепциями, на которые распалась психология.

Первый путь, который в очень тонкой форме попытался проложить на Западе К. Бюлер (и которым в ином плане у нас пошел К.Н. Корнилов в своей попытке создать марксистскую психологию), заключался попросту в том, чтобы прийти к единой психологии в результате синтеза различных психологии как различных друг друга дополняющих аспектов. Бюлер попытался объединить подход к предмету психологии интроспективной, психологии бихевиоризма и психологии духа, рассматривая их как три аспекта единого предмета психологии. Этот путь заранее обречен был на неудачу. Он приводит лишь к объединению субъективной идеалистической концепции сознания с механистической концепцией человеческой деятельности. В результате такого объединения не может получиться ничего, помимо суммирования /11/ ошибок, допущенных синтезируемыми направлениями, — соединения несостоятельной концепции сознания с ложной концепцией деятельности человека и неправильным пониманием отношения психологии и идеологии.

Подлинная задача должна, очевидно, заключаться не в таком «синтезе», а в «борьбе на два фронта», не в том, чтобы принять все то, что признается в каждой из этих концепций, а в том, чтобы преодолеть те общие предпосылки, из которых исходят все эти враждующие теории и сама их вражда. Нужно не соединять концепцию сознания интроспективной психологии с поведенческой концепцией деятельности человека и т. д., а преодолеть эти концепции, преобразовав понимание как сознания, так и человеческой деятельности, установившееся в психологических концепциях, определивших кризис современной психологии. Ошибка интроспективной психологии заключалась не в том, что она хотела сделать сознание предметом психологического изучения, а в том, как она понимала сознание, психику человека. Не в том была ошибка поведенчества, что оно и в психологии хотело изучать человека в его деятельности, а прежде всего в том, как оно понимало эту деятельность. И заблуждение психологии духа заключается не в признании опосредованности сознания его отношением к культуре, к идеологии, а в том, как она трактует это отношение. Поэтому путь для преодоления кризиса не может заключаться в том, чтобы, исходя из ложного интроспекционистского понимания сознания, вовсе отвергнуть сознание и — как поведенчество — пытаться строить психологию без психики, или же, исходя из ложного — поведенческого — понимания деятельности человека, пытаться — как субъективная психология сознания — строить психологию, не учитывая деятельности человека, или же, наконец, попытаться исправить ошибку ложного понимания сознания присоединением к ней другой ошибки — ложного понимания деятельности человека, и т. д. Путь для разрешения кризиса, выражающегося в борьбе этих направлений, может быть только один: только радикальная перестройка самого понимания и сознания и деятельности человека, неразрывно связанная с новым пониманием их взаимоотношений, может привести к правильному раскрытию предмета психологии. Таков именно — это наше основное положение — тот путь, который с полной определенностью указан в психологических высказываниях Маркса. Они ясно намечают иную трактовку и сознания и деятельности человека, которая в корне преодолевает их разрыв и создает базу для построения марксистско-ленинском психологии как «действительно содержательной иреальной» [4; 123] науки.

Исходным пунктом этой перестройки является марксовская концепция человеческой деятельности. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Маркс, пользуясь гегелевской терминологией, определяет человеческую деятельность как опредмечивание субъекта, которое вместе с тем есть распредмечивание объекта.